Российские 
рыцари 
иврита

200 лет тому назад в черте оседлости началось единственное в истории человечества превращение письменного языка в живой инструмент повседневного общения. Путь был долгим и интересным. Как «серные деревяшки» стали спичками, за что аргентинские евреи запустили в оратора железным стулом, и как не забыть стихи в лагере строгого режима

Словарь Гапонова

Книгоноша переводит с немецкого

В отличие от русского языка, в котором уживаются славянские и иностранные корни и где мерчандайзеры с франшизой чувствуют себя как рыба в воде, в иврите принято гебраизировать всё и вся. Академия языка иврит, которая находится на территории кампуса Еврейского университета в Иерусалиме, едва ли не еженедельно публикует список нововведений. Копирайтер — это «раайонай» (дословно — поставщик идей), джингл — это «замрир» (песенка), от слова «земер» (пение), и даже у компьютеров с принтерами и сканерами есть ивритские, всеми употребляемые аналоги.

У истоков Академии языка иврит стояли выходцы из Российской империи. Они же преобладали и среди тех, кто еще в далеком XIX веке начал реализовывать невиданный по размаху (или наглости?) проект: обеспечить язык молитв и религиозной литературы современным инструментарием.

По словам сотрудника Академии языка иврит д-ра Арье Ольмана, одним из столпов словотворчества на возрождаемом иврите можно считать классика литературы Менделе Мойхер-Сфорима («Мендель-книгоноша», настоящее имя — Шолем-Янкев Абрамович). Абрамович родился в 1835 году в местечке Копыль Минской губернии, получил традиционное воспитание в хедере и ешиве. В 17 лет он начал сочинять стихи на библейском иврите, а впоследствии овладел русским и немецким языками.

Начав составлять научную литературу на иврите, Абрамович столкнулся с проблемой: лексикона Торы и Талмуда для реалий XIX века и трехтомного учебника естествознания явно не хватало. Поначалу литератор образовывал новые понятия, пользуясь словосочетаниями, как в немецком. Словарь — wörterbuch, «книга слов», и Менделе ровно по той же схеме вводит в обиход «сефер-милим». Со временем Шолем-Янкев Абрамович осознает, что иврит, в отличие от европейских языков, настроен на краткость и лаконичность. В 1895 году для обозначения спичек он пользуется выражением «ацей-гофрит» («серные деревяшки»). В 1909м появляется неологизм «гафрур», и именно так именуют спичку современные израильтяне.

Бен-Йеуда с супругой

Карманник, не лезущий в строчку

В отличие от Менделе Мойхер-Сфорима, для которого иврит был исключительно языком литературы, Элиэзер Бен-Йегуда (Перельман) имел более амбициозные планы: сделать иврит средством повседневного общения и тем самым объединить рассеянный еврейский народ. Элиэзер Перельман родился в местечке Лужки Виленской губернии в 1858 году. Во время учебы в ешиве будущий лингвист, журналист и общественный деятель наткнулся на брошюру о грамматике иврита. Юноша был поражен: он впервые осознал, что язык подчиняется определенным правилам и законам.

Русскому языку экс-ешиботника обучила Двора, дочь зажиточного еврея Шмуэля Ионаса. За год Элиэзер Перельман прошел трехгодичную программу обучения, поступил в четвертый класс гимназии Двинска и с успехом ее окончил. Следующим этапом стали изучение медицины в Париже и переезд в Палестину, которая тогда находилась под контролем Османской империи, — чтобы возрождать Святую землю посредством возрождения святого языка. Двора Ионас, кстати, стала женой идеолога возрождения иврита, а их сын Бен-Цион, впоследствии сменивший имя на Итамар Бен-Ави, — первым иврито-
язычным ребенком.

Важным нововведением Элиэзера Бен-Йегуды стал переход с общеупотребительного в Восточной Европе ашкеназского произношения на сефардское, которое было ближе к норме, увековеченной в огласовках и знаках библейской кантилляции. Не «шаббос», а «шаббат», не «мишпуха», а «мишпаха», не — простите — «тухес», а «тахат». Разумеется, ашкеназская религиозная община Иерусалима невзлюбила гебраиста.

Освоив немало других языков, в том числе арабский, Бен-Йегуда принялся сотнями создавать новые слова. Газета — «итон», от слова «эт», время (по аналогии с немецким zeitung). Кино — «реиноа», от глаголов «видеть» и «двигаться»; с появлением звукозаписи «великий немой» был переименован в «кольноа» («коль» — голос). Благодаря Бен-Йегуде появились ивритские названия для поезда, бомбы и варенья.

Кстати, именно варенье хорошо иллюстрирует извилистый путь слова в новый язык. В 1888 году наш герой опубликовал заметку, в которой предложил называть популярное лакомство «риба», процитировав Иерусалимский Талмуд, где упоминается это слово. Как ему показалось, в значении «какое-то блюдо на меду». Но коллеги-ученые, а также религиозные иерусалимцы его высмеяли: «Нужно было пользоваться хорошим изданием Талмуда, тогда ты увидел бы, что в оригинале вообще нет такого слова! И даже в твоем издании у него совершенно другой смысл, нужно уметь разбирать классический текст, недоучка». Даже знаменитый писатель и нобелевский лауреат Шмуэль Йосеф Агнон через много десятков лет вспоминал, как опростоволосился «изготовитель слов». Однако смех смехом, а варенье на современном иврите — все-таки «риба». Как говорит талмудическая пословица: «Если ошибка вошла, так уж вошла».

Итамар Бен-Ави пошел по стопам отца, стремясь к краткости в словообразовании, которая, как известно, является сестрой таланта. Читая гранки, Бен-Ави обнаружил в сообщении о поимке карманника лишнюю строчку, из-за чего заметка не укладывалась в рамки газетной полосы. Было два часа ночи, верстать заново некогда. Сын Элиэзера Бен-Йегуды не полез за словом в карман и заменил выражение «ганав-кис» (дословно: карманный вор) на придуманное тут же «каяс», карманник, и сэкономил строчку.

И еще раз о произношении. В 1890 году учитель из Вильно Хаим-Лейб Хазан придумал слово «мишкафаим» (очки). По словам самого Хазана, он выбрал корень «шакаф» (зреть) из-за фонетического сходства с греческим словом skopeo (смотреть). Но где же сходство, если там «ш», а здесь «с»? Дело в том, что литовские евреи произносили букву «шин» как «с», в их иврите вообще звука «ш» не было. Над ними даже смеялись: мол, вместо фаршированной рыбы «фиш» литваки едят фаршированные ноги «фис».

Менделе Мойхер-Сфорим

Полиглот из кутаисского подвала

В Аргентине был свой Бен-Йегуда — уроженец Литвы Тувья Олейскер. Он учился в школе с преподаванием на иврите. В 1914 году Олейскер обосновался в городке Моисесвилль. «Это была неофициальная столица еврейских сельскохозяйственных поселений тех лет, названная в честь спонсора, барона Мориса (Моисея) фон Гирша, — рассказывает Арье Ольман. — Братья Олейскера, которые эмигрировали в Аргентину раньше, устроили его на должность преподавателя в школе, основанной Еврейским колонизационным обществом (ЕКО). Однако Тувья Олейскер наотрез отказался использовать родной идиш в качестве языка преподавания. Иврит, только иврит! Он пытался создать собственную ивритскую школу, вел вечерние курсы для взрослых, ходил по домам и предлагал учиться ивриту бесплатно, заставил разговаривать на иврите собственную жену Сару. Иврит стал родным языком их троих детей».

К Олейскеру тоже относились враждебно. Еврейское окружение реагировало следующим образом: нечего учить язык «турецкой страны», имея в виду Османскую империю, никто туда переезжать не собирается. Во время одного из выступлений Олейскера на тему возрождения иврита среди диаспоры в оратора даже запустили железным стулом.

Когда деньги у энтузиаста разговорного иврита закончились, он пошел на компромисс: согласился на должность школьного учителя на идише. Но вскоре его ивритская душа не выдержала, и Тувья Олейскер переехал из Моисесвилля в Буэнос-Айрес, где нашел отклик в сефардской общине. Он преподавал иврит в синагоге, пытался создать театр, издавал ежемесячный журнал, который вскоре стал выходить раз в год, а потом и совсем зачах. Большинство статей в журнал он писал самостоятельно, подписывал своим настоящим именем, а также псевдонимами Тувья бен-Эфраим (сын Эфраима) и Бодед (одиночка).

Однако настоящим одиночкой и подвижником иврита в иноязычном окружении был уроженец советской Евпатории Дов (Борис) Гапонов. Его дед, раввин Шмуэль Мазе, брат знаменитого московского раввина Яакова Мазе, души во внуке не чаял и тайно обучил его основам иврита. Всю оставшуюся жизнь Борис Гапонов занимался самообучением. Он читал напечатанные до революции художественные произведения, до которых не добралась в далекой Грузии советская власть, составлял словари и слушал передачи «Голоса Израиля» на иврите.

В 1958 году 24-летний Гапонов пишет по-русски стихотворение сионистской направленности. Д-р Ольман обращает внимание на следующую строфу:

А кто ж, по-твоему, еврей,
Живущий там, в отцовском доме,
На берегах своих морей:
В Элате, Хайфе и Седоме?..
Д-р Ольман

«Элат» и «Седом» вместо Эйлата и Сдома — тогдашняя дикторская норма на израильском радио, по строгим правилам сефардского произношения. В Кутаиси, где проживал автор, «Голос Израиля» не глушили. Аналогичным образом правильные ударения в упоминании пустыни Негев и болот Хулы доказывают, что радио было для Гапонова основным источником овладения современным ивритским лексиконом.

«Дов Гапонов написал две версии русско-ивритского словаря: первую, полную, в 1957 году (в возрасте 23 лет!), вторую, расширенную и неоконченную, четырьмя годами позже, — рассказывает Ольман. — А еще русско-ивритские словари фразеологизмов и пословиц. Всё в одном экземпляре, в толстых тетрадях. Для себя. По ним видно, как он самостоятельно создает иврит и как он его чувствует. Например, пословицу «Не имей сто рублей, а имей сто друзей» он переводит как «Тов меа аувим ми-меа зеувим» (Лучше сто друзей, чем сто золотых)».

Продолжая ютиться с матерью в кутаисском подвале и работая в заводской многотиражке, Гапонов перевел на иврит с оригинала — а знал он восемь языков — «Витязя в тигровой шкуре» Шота Руставели, все стихотворения Лермонтова, некоторые произведения Бунина и Цветаевой. Академия языка иврит избрала Гапонова своим почетным членом, а за перевод Руставели ему присудили премию им. Черниховского. Но советские власти долгое время отказывали гениальному полиглоту в праве на выезд. В Израиль Борис Гапонов попал в 1971 году, тяжело больным, немым и парализованным, и через полтора года скончался в возрасте 38 лет.

Исаак Каганов с дочерью

Стихи в Озерлаге

Немного больше повезло Исааку Каганову. До Октябрьской революции уроженец местечка Горки Могилёвской губернии успел поучиться в хедере. Ивритом Каганов увлекался с раннего детства, в 1918 году создал еврейскую юношескую организацию «Тхия» («Возрождение»), а в первом и последнем литературном сборнике «Берешит», изданном в СССР на иврите, была напечатана его поэма.

В середине 20х, когда иврит окончательно попал под запрет, Каганов переключился на идиш, сочиняя стихи о радости работы на земле. После учебы в Московской государственной еврейской театральной студии у Соломона Михоэлса поэт стал режиссером целого ряда еврейских театров.

Во время Второй мировой войны Каганов служил в артиллерийском полку и командовал батареей. Он был тяжело контужен, некоторое время не слышал и не говорил. Его родители погибли от рук нацистов в Симферополе. Вернувшись в родной Севастополь, Исаак Каганов заново открыл для себя литературное творчество на иврите. Он написал и попытался передать в Израиль автобиографический роман «Под мрачными небесами». Результат — арест по надуманному делу «антисоветской сионистской националистической группы».

Каганов, какой ты молодец! Выручил!..

Сочинять стихи Каганов не перестал и в Озерлаге, лагере для политических заключенных, расположенном между Братском и Тайшетом. Придуманное заучивал наизусть. Д-р Арье Ольман делится интересным эпизодом из биографии поэта: «В одном из лагерей он, режиссер по профессии, заведовал культмассовой частью и ставил с зеками спектакль. Вдруг приезжает врачебная комиссия и актирует его, выпускает. Начальник говорит: «Каганов, как ты меня расстроил... Ты, конечно, человек свободный, но ведь теперь спектакля не будет... а я уже обещал...» Каганов выходит на волю, снимает комнатку и первым делом бросается записывать свои стихи, которые всё время повторял про себя. И обнаруживает, что все их забыл, до единого! Резкая смена обстановки, расслабление. Тогда он идет в лагерь и просит начальника: «Пусти меня пожить в моей бывшей камере, как вольнонаемного, а я тебе спектакль закончу». — «Каганов, какой ты молодец! Выручил!..» Он оказывается в своей камере — и все стихи снова в голове, на месте. Днем он ставит спектакль, а ночью записывает их на листочках размером со спичечный коробок и выносит из лагеря».

В 1976 году Исаак Каганов репатриировался в Израиль и уже через год издал долгожданный, выпестованный в муках сборник своих стихов «Бе-коль шофар» («Глас шофара»). «Мои книги, — писал И. Каганов в кратком предисловии к «Гласу шофара», — явились на свет как откровение, как чудо, одновременно с созданием государства Израиль, о чём я так мечтал и грезил». jm